Я вытер пот со лба рукавом и отступил на шаг. Баня готова. Не сарай с протекающей крышей, который достался мне от деда, а настоящая, рубленая, с толстой дверью и крошечным окошком в предбаннике. Пахло свежим деревом и горячим камнем.
Взгляд сам потянулся через забор. В её доме горел свет на кухне. Ольга. Сорок на вид, но в её случае эти «сорок» были не возрастом, а званием. Званием специалиста по тихому, ненавязчивому разводу соседских мужиков на понты и помощь. И на флирт. Особенно на флирт.
Помнится, ещё когда я только сруб ставил, она, зацепившись пальцами за сетку рабицу, сказала: «О, баньку затеял, молодец. Я обожаю баню. Когда построишь — зови, протестирую». Сказала так, будто предложила чаю попить, но взгляд у неё был тягучий. И я, дурак, двадцать пять лет отроду, с гормонами, что колотились, как молот в груди, только кивал, сглотнув комок в горле.
И вот она готова. Я даже не раздумывал. Набрал её номер, который она сама когда-то всучила «на случай, если трубу прорвёт».
«Ольга, привет. Это Игорь, сосед. Баня готова. Если ваше предложение про тест ещё в силе…»
Она рассмеялась в трубку. Смех был не в телефоне, а где-то рядом, за тем самым окном. «В силе, Игорек. В силе. Часок?»
«Давайте».
«Жду».
Я положил трубку и сел на лавку. Вдруг всё стало очень реальным. Я не дурак, я понимал, на что это могло быть похоже. Но и отрицать, что мне хотелось именно этого «похоже», я не мог. Два года я на неё смотрел. На её походку, на то, как она наклонялась к грядкам в слишком коротких шортах, на упругий изгиб спины, когда она развешивала бельё. Это был тихий, навязчивый роман в моей голове. А теперь — пар, жар, и никакой сетки рабицы.
Она пришла через сорок минут, не раньше. Дала мне время понервничать. Вошла в предбанник, стряхивая капли дождя с волос. На дворе накрапывало, слякоть, а здесь, внутри, уже стояла та самая, банная, ожидающая тишина.
«Ну, показывай свое хозяйство, мастер», — улыбнулась она.
Она была в простом, тёмном халате, но из-под полы мелькнула полоска не белья, а чего-то шёлкового, чёрного. Волосы она собрала в небрежный пучок, несколько прядей прилипли к влажной шее. Пахло от неё дорогим цветочным парфюмом, который здесь, в преддверии парной, казался вызовом.
Я провёл экскурсию, стараясь говорить ровно. Каменка, дровница, вентиляция. Она кивала, проводя ладонью по гладкой поверхности полка. «Красиво. Душ есть?» — «Только ушат холодной воды. Классика». — «Классика — это хорошо», — сказала она, и её глаза блеснули.
Мы разошлись переодеваться. Я, как идиот, долго мял в руках полотенце, слушая, как за тонкой перегородкой шуршит ткань. Когда вышел в одних шортах, она уже сидела на нижнем полке, завернувшись в простыню. Но простыня сидела на ней как-то не по-банному, как тога, открывая плечо и часть бедра.
«Жарко?» — спросил я, подбрасывая на каменку ковш воды.
Шипение пара заполнило пространство.
«Пока нет, — сказала она. — Но будет».
Следующие десять минут прошли в ритуальных разговорах о качестве пара, о вениках (у меня были дубовые, заранее замоченные), о том, как правильно поддавать. Но напряжение росло с каждой секундой. Воздух становился обжигающим. Пот струился по моей спине. Она сбросила простыню. На ней были те самые чёрные кружевные трусики, дерзкие и совершенно бесполезные здесь. Её тело было не «идеальным» — были мягкие складки на животе, следы растяжек, но оно было живым, мощным, женским. Грудь, полная и тяжёлая, колебалась в такт дыханию.
«Игорек, а ты умеешь парить?» — её голос стал хрипловатым от жары.
«Теоретически».
«Практикуемся. Иди сюда».
Я подошёл, взяв веник. Она легла на живот, вытянувшись на полке. Кожа на её спине и ягодицах была белой, почти фарфоровой, с легким румянцем. Я начал опахивать её, касаясь дубовыми листьями. Шея, плечи, спина. Касания становились сильнее. Она стонала, негромко, глубоко.
«Сильнее, — прошептала она в пол. — Не бойся, я не сломаюсь».
Я перестал бояться. Веник засвистел в воздухе, оставляя на коже легкие красные полосы. Она извивалась под ударами, её дыхание сбивалось. Потом она перевернулась на спину. Её грудь колыхалась, соски, тёмные и твердые, смотрели прямо на меня. Я водил веником вокруг них, чуть касаясь, потом опустился ниже, по животу, к краю того чёрного кружева. Она раскинула ноги шире, без стеснения, и приподняла бёдра.
«Игорек… — она ловила ртом воздух. — Ты… правильное положение тела для пара знаешь?»
«Какое?» — мой голос был грубым.
«Чтобы таз повыше. Кровь оттекает. Вот…»
Она сдвинулась, подложив под поясницу свёрнутое полотенце. Её бёдра приподнялись, и чёрная ткань натянулась, почти исчезая в рыжей щели между ног. Я стоял над ней, глядя на эту открытость, чувствуя, как у меня в висках стучит. Рука сама потянулась. Я отвёл в сторону лямочку трусиков, потом другую. Она не помогала и не мешала, просто смотрела на меня снизу вверх, полуприкрыв глаза. Я стянул их с неё и швырнул куда-то в угол.
И увидел её полностью. Влажную, распухшую, тёмно-розовую. Пахло теперь не деревом и не её духами, а ею. Густо, пряно.
«Воды, — выдохнула она. — Облиться…»
Я зачерпнул из ушата ледяной воды. Плеснул ей на живот. Она вздрогнула и закричала — не от боли, а от восторга. Вода стекла по её телу, смешалась с потом, блестела на лобке. Контраст между жаром внутри и холодом снаружи сводил с ума. И её, и меня.
Я не помню, как оказался на коленях между её ног. Помню только, как приник лицом к тому месту. Кожа там была невероятно горячей, обжигающей губы. Я вдохнул её запах поглубже и провёл языком по всей длине. Она взвизгнула и впилась пальцами мне в волосы, притягивая ближе. «Да… вот так…»
Я забыл всё. Стыд, неуверенность, возрастную разницу. Был только её вкус, солоноватый и сладкий, и её отклик — резкие толчки бёдер, хриплые стоны, которые эхом разносились под потолком парной. Я ел её, как умирающий от голода, засовывая язык глубже, ловя её клитор губами, чувствуя, как она вся сжимается и трепещет у меня на лице. Она кончила быстро, с долгим, срывающимся криком, обдав моё лицо новой волной тепла и влаги. Её ноги дрожали у меня на плечах.
Мы лежали, тяжело дыша. Пар осел. Потом она приподнялась на локтях. Лицо у неё было раскрасневшимся, счастливым и хищным одновременно.
«Неплохо, — сказала она хрипло. — Для теоретика. Теперь моя очередь».
Она сползла с полка и опустилась передо мной на колени. Мои шорты были мокрыми от пота и от возбуждения, которое я даже не пытался скрыть. Она стянула их одним движением. Мой член, твёрдый и готовый лопнуть, вздрогнул на прохладном воздухе.
«Ох, какой… — прошептала она с почтительной ухмылкой. — Не разочаровал».
И взяла в рот. Не сразу, а облизнув сначала основание, потом головку, медленно, смакуя. А потом погрузилась на него целиком, до самого горла. У неё не было ни тени неловкости, только уверенная, почти профессиональная страсть. Она сосала, глубоко и шумно, играя яйцами, впиваясь ногтями в мои бёдра. Я смотрел вниз, на её голову в мокрых прядях, на то, как её щёки втягиваются, и думал, что сейчас кончу ей в рот прямо сейчас, через минуту. Но она чувствовала это, отстранялась, дразнила кончиком языка, давала передохнуть.
«Я не хочу тут, — наконец выдохнула она, оторвавшись. — В предбаннике. На лавке. Хочу видеть, как ты меня ебешь».
Это грубое слово, сказанное её низким голосом, ударило по мне сильнее, чем пар. Я почти на руках вынес её из парной в предбанник. Воздух здесь был прохладным, почти холодным. Сквозь полуоткрытую дверь в баню тянуло из сада запахом мокрой земли и сирени. Риск. Кто-то мог зайти. Соседи, редкие дачники. Эта мысль не останавливала, а подстёгивала.
Она уперлась руками о спинку широкой лавки, прогнув спину. Я встал сзади, гладя её мокрые бёдра, ягодицы, которые от холода покрылись мурашками. Потом приставил головку члена к её всё ещё влажному, растянутому входу. Она была невероятно тугой после оргазма.
«Не тяни, — бросила она через плечо. — Войди. Резко».
Я вошёл. Её внутренности сжались вокруг меня, горячие, бархатистые, невероятно плотные. Мы оба застонали в унисон. Я замер на секунду, ощущая эту полную, абсолютную связь. Потом начал двигаться.
Это не было любовью. Это была ярость, накопившаяся за два года наблюдений, за месяцы стройки, за сегодняшние часы ожидания. Я драл её что было сил, вгоняя в неё себя до самого основания, так что наши тела шлёпались мокрой кожей. Лавка скрипела и билась о стену. Она кричала, уткнувшись лицом в дерево, не стесняясь, её крики вылетали в полуоткрытую дверь, в сырой вечерний сад.
«Да! Да, вот так! Сильнее, сука!» — выкрикивала она, и её слова заводили меня ещё больше.
Я держал её за бёдра, впиваясь пальцами в мягкое тело, чувствуя, как внутри неё всё пульсирует. Вид её спины, её летящих от толчков грудей, её лица в экстазе — это был самый откровенный порнофильм в моей жизни, и я был его главным героем.
Когда волна накатила, она смыла всё. Я вырвал себя из неё, перевернул её на спину на той же лавке и кончил ей на живот и грудь густой струёй свежей спермы. Она смотрела на это, тяжело дыша, а потом стала растирать моё семя по своей коже, как крем, с каким-то диким, одобрительным смешком.
Потом мы сидели на той же лавке, курили одну сигарету на двоих, глядя, как за дверью сгущаются сумерки. Тела остывали, покрываясь липкой прохладой.
«Ремонт, — сказала она наконец, выдыхая дым. — Удался. На пятёрку».
«Нужны повторные испытания?» — спросил я, и сам удивился своей наглости.
Она повернула ко мне лицо. В её глазах не было ни смущения, ни сожаления. Только тёплое, живое веселье.
«Обязательно. Только в следующий раз дров возьмём больше. Или… я своего мужа в командировку могу отправить. На недельку».
Я кивнул. А Ольга… Ольга перестала быть картинкой за забором. Она стала реальностью. Очень мокрой, очень громкой и безумно притягательной.
Она ушла, завернувшись в халат, бросив на прощание: «Молодец, Игорек. Жду новых… проектов».
Я остался один. Убрал, потушил угли. Но запах — смесь её духов, пота, секса и дубового веника — ещё долго висел в воздухе, как напоминание.