Часы били полночь, а я застыл перед мерцающим экраном. Курсовая работа, этот монстр из бессвязных мыслей и чужих цитат, пожирала последние силы. Отчисление на четвертом курсе маячило реальной, почти осязаемой угрозой. Воздух в комнате был спертым и тяжелым, как и мысли
На кухне я механически готовил очередную чашку кофе — горькое топливо для пустого резервуара. В этот момент щелкнул замок.
В прихожую вошла мама. Не шатаясь, но ее движения были размашистыми, небрежными, а в глазах стоял влажный, отрешенный блеск. От нее пахло дорогими духами, вином и холодным ночным воздухом.
«Привет, сынок», — голос был приглушенным, шел как будто из-под воды.
«Корпоратив? Как все?»
«Замечательно», — она сбросила туфли, не глядя, и они гулко ударились о стену. «Слишком замечательно. Пустота какая-то после шума».
Я забрал у нее сумку, помог снять пальто. Она позволила это сделать, как ребенок, и вдруг прислонилась лбом к моему плечу. «Как же тихо у нас». Это была не констатация, а жалоба.
«Папа в командировке. Ты же знаешь».
«Знаю», — она отстранилась и посмотрела на меня странным, оценивающим взглядом. «Он всегда далеко, когда так нужно, чтобы кто-то был… близко».
Молчание повисло между нами, густое и неловкое. Она прошла на кухню, налила себе воды. Я видел, как дрожит стакан в ее руке — не от опьянения, а от какого-то внутреннего трепета.
«Я чувствую себя невидимкой, Саша. На том балу, и здесь. Просто фон», — она говорила не мне, а в пространство. И вдруг повернулась. «Ты когда-нибудь боялся, что жизнь проходит мимо? Что ты вот так и просидишь ее в четырех стенах, с чужими мыслями в голове?»
Ее слова попали в самую точку моей сегодняшней язвительности. Я ответил резче, чем планировал: «Каждый день, мам. Прямо сейчас, например».
«И что ты делаешь?»
«Пью кофе. Туплю в экран».
«Вот видишь», — в ее голосе прозвучала горькая победа. Она сделала шаг ко мне. Расстояние между нами стало опасным, интимным. «Мы с тобой в одной лодке. Заблудившиеся. Одинокие».
Ее пальцы, холодные, коснулись тыльной стороны моей ладони, лежавшей на столе. Это было не похоже на материнское прикосновение. Это был зонд, вопрос. Мозг закричал «стоп», но тело отозвалось вспышкой тепла, стыдной и неодолимой.
«Мама, ты не в себе. Тебе нужно спать».
«Я в себе как никогда!» — в ее глазах вспыхнул огонь, смесь отчаяния и вызова. «Я устала быть просто «мамой» и «женой». Сегодня я была просто женщиной. И мне это понравилось. А теперь здесь тихо. И пусто».
Она приблизила лицо. Я чувствовал ее дыхание, винный запах смешивался с родным, знакомым ароматом. «Ты тоже смотришь на меня иногда. Не как сын. Я видела».
Я остолбенел. Все мои потаенные, украдкой выхваченные взгляды, мгновения невольного восхищения ее силуэтом в дверном проеме — все это оказалось не секретом. Это было известно. Было прочитано.
«Я…»
«Не оправдывайся», — она перебила шепотом. Ее рука коснулась моей щеки. «В этом проклятом одиночестве… разве мы не имеем права на каплю тепла? Хотя бы на иллюзию?»
Это был не приказ, не пьяная просьба. Это была исповедь. И в этой исповеди была страшная, заразительная правда. Все барьеры — «должно», «нельзя», «стыдно» — рухнули под грузом этой разделенной тоски. Не было «ее» и «меня» в привычном смысле. Были два одиноких человека в предрассветной тишине.
Я не помню, кто сделал первый шаг. Кажется, мир просто перевернулся. Ее губы оказались на моих — неистовые, жаждущие, соленые от слез. Это был не поцелуй родства. Это был акт взаимного спасения, отчаянный и неправильный.
Все что было дальше — происходило в густом, сюрреальном тумане. Прикосновения были не просто ласками, а попыткой доказать друг другу и себе, что мы еще живы, что чувства не атрофировались. Ее кожа под моими пальцами казалась горячее преисподней. Ее шепот в темноте моей комнаты был лишен слов — только прерывистые звуки, смесь наслаждения и боли.
В этом не было грубой физиологии из оригинала. Была яростная, почти болезненная нежность. Изучение друг друга не как родственников, а как абсолютно чужих, внезапно открывшихся тел. Когда она закусила мое плечо, приглушая собственный крик, это было не игрой, а проявлением того же отчаяния, что свело нас здесь.
Мы не говорили о папе. Он был призраком за стенами этой комнаты, частью того нормального мира, от которого мы оба отчаянно сбежали.
Утро разлилось по комнате холодным, беспощадным светом. Она уже встала. Я лежал, прислушиваясь к звукам с кухни — скрипу чашки, всплеску воды. Стыд накатывал тяжелой, тошной волной. Ужас перед тем, что мы натворили. И… под этим всем — тихое, непобедимое понимание, что что-то в фундаменте мира треснуло навсегда.
Я вышел, готовый к крику, к истерике, к ледяному молчанию.
Мама стояла у плиты. Ее профиль был спокоен и удивительно ясен. Она почувствовала мое присутствие и обернулась. В ее глазах не было ни пьяного блеска, ни стыда. Была сложная, взрослая усталость и странное умиротворение.
«Кофе готов», — сказала она просто, как говорила сотни раз.
«Мама, о вчерашнем…»
«Я знаю», — она перебила меня, и ее взгляд стал твердым, почти суровым. «Это был наш с тобой секрет. Островок в море правильности. Мы больше не вернемся на тот берег. Никогда».
Она подошла и поставила чашку передо мной. Ее рука на миг легла поверх моей — уже снова матерински, но с новым, тяжелым знанием в прикосновении.
«Жизнь продолжится. Как ни в чем не бывало. Но мы-то будем знать», — она едва уловимо улыбнулась, и в этой улыбке была вся грусть мира. «Иногда одной ночи хватает, чтобы изменить все. И чтобы ничего не изменить. Выпей кофе. У тебя сегодня дедлайн».
И она повернулась к окну, откуда лился безразличный дневной свет. Стена между нами выросла снова, но теперь мы оба знали, что на ее обратной стороне навсегда останется отпечаток нашей теплоты. Это было не начало развратной игры, как в оригинале. Это была точка невозврата. Трагическая, страшная и навсегда искренняя