Я никогда не думал, что буду трахать мать своего лучшего друга, лежа на шезлонге посреди соснового бора, пока птички поют так, будто заказывают нам саундтрек. Серьезно. Меня зовут Глеб, двадцать лет, сто восемьдесят пять сантиметров, играю в баскетбол на уровне универа и привык получать то, что хочу. Но Вера… это был другой уровень.
Мы приехали на дачу к Денису на майские. Он, его предки и я — типа, отдохнуть от города, шашлыки, баня. Я знал Дениса с первого курса, но его родителей видел мельком пару раз. Он говорил: «Мамка у меня строгая, батя занятой». Ну, окей. Я думал, будет классическая тетка в халате с бигудями.
Я ошибался.
Когда мы зашли в дом, она стояла у окна в гостиной, поправляла штору. Солнце било сзади, просвечивая тонкий трикотаж ее домашнего платья. Силуэт — мама дорогая. Я, сука, чуть не споткнулся о порог. Широкая, тяжелая задница, тугая, как спелая дыня, и талия, которая при такой попе должна быть тонкой — и она была тонкой. Грудь — четвертый размер, не меньше, и это не силикон, а тяжелая, настоящая плоть. Ей было сорок пять, но она выглядела на тридцать пять, только в глазах читалась какая-то усталость и затаенная злость, как у кошки, которую долго не гладили.
«Глеб, — сказала она низким, чуть хрипловатым голосом. — Денис много о тебе рассказывал. Проходи».
Она улыбнулась, но глаза скользнули по моим плечам, задержались на пахе. Я это видел. Или мне показалось? Доля секунды. Она отвела взгляд, но я уже почувствовал запах. Запах влажной, сочной женщины, которая хочет, но не может себе позволить.
Вечером Денисов батя, Петр Иванович, нажрался коньяка и вырубился в беседке. Денис ушел в баню с какими-то местными пацанами. Остались мы вдвоем у костра.
Она сидела в плетеном кресле, поджав под себя ноги. Платье задралось выше колен, и я увидел целлюлит на бедрах — не много, чуть-чуть, но это было так естественно. Не порнозвезда, а живая баба, которую хочется разложить.
— Ты куда смотришь? — спросила она, отхлебывая вино. Не строго, скорее, игриво.
— На огонь, — соврал я.
— Врешь, — она усмехнулась. — Ты как все молодые. Думаешь, если женщине за сорок, ей уже ничего не нужно.
Я промолчал. Она допила бокал. Щеки раскраснелись, дыхание участилось.
— Знаешь, — вдруг сказала она, — Петр со мной не спит уже полгода. Смотрит телевизор и храпит. Я для него уже не женщина.
Я чуть не поперхнулся дымом. Это было слишком откровенно, слишком резко. Она поняла, что ляпнула лишнего, и отвернулась.
— Прости, — тихо сказала Вера. — Вино развязало язык.
— Не извиняйтесь, — я подвинулся ближе. — Он идиот.
Она посмотрела на меня. В темноте зрачки расширились, почти скрывая радужку. Влажный блеск губ. Тишина длилась вечность.
— Глеб, — выдохнула она. — Иди спать.
Но не двинулась с места.
Я поднялся. Сделал шаг к ней. Нагнулся и провел костяшками пальцев по ее щеке. Она вздрогнула, зажмурилась, но не отстранилась. Кожа оказалась горячей и нежной.
— Спокойной ночи, Вера Петровна, — сказал я.
И ушел в дом, оставляя ее одну у тлеющих углей, с бешено колотящимся сердцем.
Я не спал почти до утра. Ворочался на скрипучем диване, представляя, как подхожу к ней ночью. Как стягиваю это тонкое платье, как она стонет в подушку, чтобы никто не услышал. Член стоял колом, я еле сдерживался, чтобы не начать дрочить прямо там, в гостиной, под храп ее мужа.
Наутро я вышел во двор — помыться под уличным рукомойником. Футболку снял, плеснул ледяной воды в лицо. И тут сзади раздался ее голос:
— Не замерзнешь?
Я обернулся. Она стояла на крыльце в коротком халате, завязанном на узел. Ноги голые, на груди мокрая полоса — видимо, только что умывалась. Соски проступали сквозь махровую ткань.
— Привык, — сказал я, выпрямляясь во весь рост. Вода стекала по прессу, по линии волос, уходящей в джинсы. Она смотрела. Жадно. Почти голодно.
— Можно… — она запнулась. — Можно, я потрогаю?
Я не ответил. Вместо этого взял ее руку и прижал к своему животу. Она ахнула — скорее от собственной смелости, чем от холода. Пальцы дрожали. Погладила кубики, провела ногтями вниз, до ремня.
— Господи, — прошептала Вера. — Что я делаю?
— То, что давно хотела, — мой голос сел до хрипа.
Я дернул пояс халата. Ткань распахнулась. На ней не было белья. Вообще.
Сочные, полные бедра, темный треугольник волос, чуть влажный. Живот — не идеально плоский, мягкий, женственный. Я сглотнул. Слюны во рту не осталось.
— Не здесь, — выдохнула она. — Там, за баней. Старая теплица. Через полчаса.
Она запахнула халат и ушла в дом. Я остался стоять, глядя, как колышется ее задница под тонкой тканью. В джинсах стало тесно.
Теплица была заброшена: битое стекло, ржавые рамы, запах прелой листвы и земли. Идеальное место для измены.
Она пришла первая. Стояла спиной, обхватив себя руками, будто ей холодно. Я закрыл дверь, щелкнул щеколдой. Шаг. Еще шаг. Она услышала, но не обернулась.
— Не смотри на меня, — попросила она. — Я страшная. Старая.
Я подошел вплотную, уперся членом в ее ягодицы, обхватил руками грудь. Тяжелая, теплая, сосок сразу затвердел под пальцами. Она застонала, откинув голову мне на плечо.
— Ты самая охрененная женщина, которую я видел, — прошептал я в ухо, прикусывая мочку. — И я хочу трахнуть тебя так, чтобы ты забыла свое имя.
Я развернул ее, впился в губы. Сначала нежно, потом грубо, кусая, всасывая ее нижнюю губу. Она отвечала жадно, неумело, будто целовалась впервые. Или впервые за много лет по-настоящему.
Я стянул с нее платье через голову. Она осталась в чулках — и все. Роскошное, зрелое тело. Я опустился на колени, раздвинул ей ноги. Запах ударил в нос — резкий, кисловатый, возбуждающий. Запах самки.
Она попыталась свести бедра:
— Там не брито… Я не думала, что…
— Заткнись.
Я провел языком по складкам. Снизу вверх, медленно, чувствуя, как она дрожит. Губы распухшие, темные, влажные. Клитор набух и вылез из капюшона — крупная горошина, которую я взял в рот и начал сосать, ритмично надавливая языком.
— А-ах! — она вцепилась в мои волосы. — Боже, блядь, да… да…
Я лизал ее, как мороженое, втягивая соки, чувствуя, как она текучая и горячая внутри. Ноги у нее подкосились, я удержал, закинул одну ногу себе на плечо. Открыл доступ — шире. Ввел палец. Узко, тесно, мышцы сжимают так, будто не рожала никогда. Второй палец. Она вскрикнула, дернулась.
— Больно?
— Нет… тесно… давно никого не было.
Я вошел пальцами глубже, нащупал шершавую стенку. Точка G. Надавил. И тут она взорвалась. Без предупреждения, без нарастания — просто выгнулась дугой, хватая ртом воздух. Соки брызнули мне на лицо. Оргазм накрыл ее за десять секунд.
Она сползла по стене, тяжело дыша, с открытым ртом. Я поднялся. Расстегнул джинсы. Член выскочил наружу, красный, с вздутой головкой, влажный от предэякулята. Она посмотрела на него, и в глазах мелькнул страх.
— У тебя такой большой… Я боюсь.
— Не бойся. Я буду нежен.
Я посадил ее на перевернутый ящик, спиной к стене. Она обхватила меня ногами. Я провел головкой по половым губам, собирая влагу, размазывая. Вошел на пару сантиметров. Она закусила губу до крови. Еще. Еще. До конца. Глубже некуда.
— Господи, — выдохнула она. — Стоять… постой… я чувствую тебя в горле…
Я замер. Давал ей привыкнуть. Член пульсировал внутри, сжатый со всех сторон горячим, живым бархатом. Она пошевелилась, и я застонал сквозь зубы.
— Двигайся, — прошептала она.
Я трахал ее медленно, глубоко, до самого дна. Каждый толчок — хлюпающий звук ее соков. Она царапала мне спину, кусала плечо, чтобы не закричать. Я чувствовал, как сжимается ее матка, как она подмахивает мне навстречу.
— Хочу в попку, — выдохнул я ей в ухо.
Она замерла.
— Я никогда… мы с мужем пробовали, у него не встал…
— У меня стоит как надо.
Я вытащил член. Он блестел от ее смазки. Перевернул ее, поставил раком, упер руками в стену. Развел ягодицы. Дырочка — маленькая, сморщенная, розовая. Я плюнул на пальцы, растер слюну, ввел один палец. Она дернулась.
— Расслабься. Дыши.
Второй палец. Кольцо мышц поддалось, но нехотя. Я раздвигал их, готовя проход. Она стонала, уткнувшись лицом в предплечье.
— Хватит… давай уже…
Я приставил головку. Давление. Она закричала — я зажал ей рот ладонью. Медленно, очень медленно, я входил в эту тугую, невероятно горячую глубину. Как в масло, но масло — это влагалище. Анал — это преодоление.
Когда член ушел до конца, мы оба замерли, оглушенные ощущением. Я чувствовал, как бьется ее сердце — через стенку прямой кишки. Чувствовал, как сжимается анус, пытаясь вытолкнуть меня. Это было невыносимо приятно.
Я начал двигаться. Коротко, резко, почти выходя и входя снова. С каждым толчком она вздрагивала все сильнее. Слюна текла по моей руке, которой я зажимал ей рот. Она кончила второй раз — беззвучно, сотрясаясь крупной дрожью, сжимая меня изнутри с такой силой, что я едва сдержался.
— На лицо, — вдруг прохрипела она. — Кончи мне на лицо. Хочу попробовать.
Я вытащил член. Он дернулся в руке, и первая струя ударила ей в губы, в щеки, в закрытые глаза. Вторая, третья. Спермы было много — я копил несколько дней. Она открыла рот, ловила капли, размазывала по коже пальцами и слизывала.
Мы рухнули на груду мешков. Я обнял ее сзади, член все еще твердый, упирался в поясницу. Она всхлипывала и смеялась одновременно.
— Я изменила мужу, — сказала она. — Боже. И мне ни капли не стыдно.
Мы вернулись в дом по очереди. Я — через огород, она — через тропинку. Вечером Петр Иванович жарил шашлык и жаловался на политику. Денис разливал водку. Вера сидела напротив меня, чинно поправляя ворот платья, скрывая засосы.
Никто ничего не заметил.
Ночью она пришла ко мне сама. Села сверху, глядя в глаза, покачивая бедрами. Медленно, мучительно медленно. Ее грудь колыхалась перед моим лицом, я брал соски в рот, сосал, покусывал. Она кончила три раза за час. Я — дважды. В презерватив, чтобы не оставить следов.
Под утро она сказала:
— Это не повторится. Завтра мы уезжаем. Ты забудешь меня, найдешь молодую.
Я промолчал. Потому что врать не хотелось, а говорить правду — значило усложнить все еще сильнее.
Прошло три месяца. Я перестал ездить к Денису домой. Он обижался, но я придумывал отговорки.
Сегодня вечером мне пришло сообщение в телеграме. Незнакомый номер, черный аватар.
«Привет. Это Вера. Я развелась с Петром. Сняла квартиру в городе. Если захочешь увидеться — адрес пришлю. Ты говорил, я самая охрененная. Это было вранье или правда?»
Я смотрю на экран. Вспоминаю запах прелой листвы, влагу на своих пальцах, ее сдавленный стон, когда я вошел в нее сзади.
Пальцы печатают ответ, пока голова еще пытается придумать отговорку.
«Правда. Скидывай адрес».
Член снова твердый. Я закрываю ноут.
Кажется, этим летом я буду часто ездить в город.