Лето на даче было не временем года, а состоянием — густым, тягучим, как смола, сочащаяся из сосен. Это была возможность замереть, выпасть из городского ритма, в котором я была женой, сотрудницей, образцовой дочерью. Здесь я была просто телом. Телом, которое изнывало от безделья и тишины.
Мой муж, Витя, находил спасение в земле. Он буквально врастал в неё с утра до вечера, и в его сгорбленной спине было что-то древнее и окончательное. Он искал в земле корни, а я из окна кухни наблюдала, как теряю свои. Мои мысли стали такими же лёгкими и пустыми, как пух одуванчиков, и неизменно прибивало их к соседскому забору.
К Сергею.
Он не был красавцем. Он был фактом. Существовал так же неоспоримо, как старая яблоня или покосившийся сарай на его участке. Мужчина с тихим голосом, руками, знающими вес и баланс любого предмета, и взглядом, который не скользил, а останавливался. Когда он смотрел на меня, говоря о дожде, я чувствовала, будто он видит не меня-соседку, а то смутное, неудовлетворённое тепло, что клубилось у меня под рёбрами.
Я начала предаваться маленькому, унизительному ритуалу: придумывала поводы для визитов. Соль, молоток, спирт для компресса. Каждая такая миссия была прыжком в ледяную воду — сердце колотилось, ладони потели. Я брала вещь, мы обменивались парой фраз, и я возвращалась, пахнущая не только своим, но и его пространством — запахом древесной стружки, машинного масла и простого мужского пота. Это был мой наркотик.
Тот день висел в воздухе тяжёлым, звенящим маревом. Витя, красный и упоённый, вгрызался лопатой в новую целину в самом конце участка. Звук был метрономом нашего застоя: тупое, ритмичное чпок… чпок… чпок… Он отмерял время, которое текло сквозь пальцы.
Я стояла под ледяными струями душа, и они не охлаждали, а лишь затачивали желание до болезненной остроты. Я надела старое платье — тонкий хлопок, ставший от частых стирок почти прозрачным. На мне не было ничего под ним. Это было не решение, а констатация готовности.
— Схожу к соседям, спичек нет, — бросила я в сторону Витиной спины.
Он махнул рукой, даже не обернувшись. Его мир сузился до кома земли на лезвии лопаты.
Дверь в сергеев сарай была приоткрыта, маня щелью прохладного полумрака. Он стоял у верстака, спиной ко мне, строгая планку. Мускулы на его спине играли под мокрой тканью майки. Я не сказала ни слова, просто вошла. Воздух внутри был густой, пыльный, насыщенный запахами старого леса и железа.
— Сергей, — мой голос сорвался на шепот.
Он обернулся. Его глаза медленно, без суеты, прошли по моей фигуре, по мокрым от волос пятнам на платье у груди, по моим босым ногам. В его взгляде не было вопроса. Было знание. Молчание между нами набухло, как грозовая туча.
Я повернулась, толкнула тяжелую дверь. Скрипящий железный засов с громким, окончательным щелчком встал на место. Звук лопаты снаружи стал приглушённым, но от этого ещё более назойливым: чпок… чпок… чпок…
В полумраке, в луче света со щели, танцевали мириады пылинок. Я подошла к нему, взяла его рабочую, шершавую ладонь и прижала к своему животу, под тонкую ткань. Кожа под его пальцами вспыхнула.
— Я не за спичками, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза.
Что-то в нём дрогнуло и закалилось в одно мгновение. Он не стал целовать меня. Не стал говорить. Его действия были безжалостно целесообразны, как у плотника, берущегося за заготовку. Он развернул меня, наклонил вперёд к верстаку. Стружки впились в ладони. Холод дерева обжёг кожу на бёдрах.
Одним движением он собрал складки платья у меня на пояснице. Воздух сарая коснулся обнажённой кожи. Я слышала, как расстёгивается его ширинка, и замерла в ожидании. Ожидании не ласки, а приговора.
Он вошёл без предупреждения. Одним глубоким, разрывающим толчком, который выгнул мою спину и вырвал из горла сдавленный, животный звук. Было больно. Невыносимо больно от этой внезапности и непривычной полноты. Я впилась ногтями в дерево, увидела перед собой рябь сучков на старой доске. А снаружи, в такт, бился метроном: чпок… чпок… чпок…
И тогда началось. Его движения были не любовью, а работой. Ровными, мощными, неумолимыми толчками он вгонял себя в меня, будто забивая сваю. С каждым движением боль отступала, уступая место чему-то древнему и всепоглощающему. Это было падение в пропасть собственной природы. Грязь пола, запах пота, скрежет банки с гвоздями по дереву при каждом его толчке — всё это слагалось в похабную, святую правду этого момента.
Он наклонился, его губы коснулись моего уха, голос был низким, хриплым от напряжения:
— Слышишь? Он там. А ты здесь. Вся мокрая. Вся моя.
Его слова стали последним щелчком. Оргазм нахлынул не волной, а обвалом — тихим, внутренним, сокрушительным. Он выжал из меня всё воздух, всё сознание, оставив только слепое, судорожное сжатие мышц вокруг него. Я закусила губу, вкус крови смешался со вкусом соли на губах.
Он издал короткий, глухой стон и, сделав ещё несколько резких, глубоких толчков, замер, вжав меня в верстак всем своим весом. Я почувствовала внутри горячий, пульсирующий разлив.
Тишина. Только тяжёлое дыхание и бесконечное, идиотское чпок… чпок… чпок… снаружи.
Он вышел из меня. По внутренней стороне бедра потекла струйка тепла. Он молча поправил одежду. Его рука легла на мою спину — жест, странно сочетавший в себе собственничество и прощание.
— Всё. Иди, — сказал он просто, как констатировал бы, что работа сделана.
Я выпрямилась, опустила платье. Не оглядываясь, отодвинула засов и вышла на свет. Солнце ударило в глаза, ослепило. Витя, стоя по пояс в свежей траншее, вытер лоб рукавом.
— Нашла? — спросил он, и в его голосе не было ни капли интереса.
— Да, — ответила я. Мой голос звучал чужим, низким и спокойным. — Лежали на видном месте.
Я прошла в дом, прямо в душ. Стояла под водой, которая не могла смыть ни запаха сарая, ни ощущения его рук на моей коже, ни памяти о том, как в такт движению его тела в меня билась лопата моего мужа.
Я вышла, завернулась в халат и села на краешек постели. Что-то щемяще новое поселилось внутри. Это не была радость или торжество. Это было знание. Я перешла черту, и обратной дороги не было. Тихая истерика дачи, пыльный полумрак сарая и ритмичный стук лопаты — всё это навсегда сплелось в один узел. Узел моего созревания. Я больше не была просто женой. Я стала женщиной, познавшей вкус падения. И этот вкус был горьким, солёным и бесконечно живым.